Восхождение к Кязиму

ВОСХОЖДЕНИЕ К КЯЗИМУ

1

Только в высокогорном ауле Шики, на родине поэта, в полной мере осознаешь уникальность гения Кязима Мечиева.

В свой первый приезд в 2009 году на Кязимовский праздник, вместе с сотнями поклонников поэта я шел пешком, окидывая взглядом меняющуюся панораму горных кряжей. Я шел и думал о том, что по этой же дороге ходил сам Кязим, по этой же дороге спешил к нему Кайсын Кулиев.

Вот появились первые следы поселения – остатки каменной кладки, дальше – еще и еще… Наконец взору предстала кузница, а за рекой – сакля с обширным двором.

2

Кайсын Кулиев в статье «Талант и мудрость» (1962 г.) писал: «Кто хочет коснуться живого сердца Балкарии, тот должен раскрыть кязимовскую книгу». Для меня такой книгой стало «Избранное» Кязима Мечиева в переводах Семена Липкина (1976 г.). Но по-настоящему я прикоснулся к поэзии Кязима уже в университете. Курс балкарской литературы на русском отделении вел Алим Магометович Теппеев, писатель, драматург, литературовед, один из исследователей жизни и творчества поэта.

Кязим захватил меня простотой и глубиной, его стихи в переводах С. Липкина легко запоминались. Готовясь к семинару, я выучил десятка полтора стихотворений. Алим Магометович был человеком очень эмоциональным, его глубоко тронула моя декламация. Я и сейчас ощущаю тепло долгого его рукопожатия, вижу его увлажнившиеся глаза…

Сейчас я понимаю, что Алим Магометович слушал стихи не просто как преподаватель, а как человек, переживший депортацию и все беды, обрушившиеся на балкарский народ в годы сталинизма.

3

«Кто читал Кязима внимательно, тот обязательно должен был почувствовать, что его огромная искренность чем-то напоминает искренность Александра Блока, несмотря на то, что их биографии, школа, приемы, стиль, образный мир абсолютно различны», – писал К. Кулиев в статье «Кязим Мечиев и восточная поэзия» (1965 г.). Во вступительной статье к «Избранному» 1976 года он еще раз повторит эту важную для него мысль: «Его открытость сродни искренности Александра Блока».

Почему именно Блок? Мне думается, что К. Кулиев имел в виду оценку поэтами революции и происходивших затем событий.

А. Блок был абсолютно искренен, когда принял революцию 1917 года. Так же отозвался на нее и Кязим Мечиев. Ставить это в упрек поэту, как ставили в упрек А. Блоку поэму «Двенадцать», неприемлемо. Лозунги большевиков, декларируемые ими цели были справедливы и насущны, как, впрочем, лозунги большинства революций, происходивших под вечно актуальным девизом «Свобода, Равенство, Братство». Это не заблуждение поэтов, ставших на сторону большевиков, это их искреннее, открытое выступление за лучшее, справедливое переустройство мира. И ради этого они были готовы пройти самые суровые испытания вместе с народом. Блок погиб от голода и лишений, Кязим потерял сына в гражданской войне.

Но новый мир оказался совсем не таким, как мечталось.

Это стихотворение Кязима датировано 1928 годом. Революции десять лет. А еще через десять лет, в разгар репрессий, Кязим напишет:

Маховик революции перемалывал жизни и судьбы людей. Ни свободы, ни равенства, ни братства…

Кязим Мечиев

4

Поэма Кязима «Желтый кош» была создана в 1916 году, в разгар Первой мировой войны.

События и герои поэмы реальны. Сюжет прост. Сванский князь Чона со своей дружиной абреков совершает набег на Безенги, чтобы угнать отары и стада с Желтого коша. В результате схватки погибают пастух Гайда и сам Чона. Абреки угоняют скот, а один из них, самый юный, еще безусый, попадает в плен. Противостоящие стороны полны жаждой мщения, но побеждает разум: угнанные стада и отары возвращены, стороны примиряются.

Воссоздавая события минувших лет, в своих размышлениях, в описании характеров героев Кязим Мечиев раздвигает рамки этого рядового по тем временам столкновения до масштаба общечеловеческого. Ведь сколько в истории примеров, когда незначительный конфликт перерастал в вооруженное насилие и войну. Поэт поднимает вопросы взаимоотношений между народами, конфессиями, между тружениками и эксплуататорами. Но главная тема: война и мир. По сути, перед нами одна из первых в мировой литературе антивоенных поэм:

Кязим знал, что зло порождает зло. Когда Тахир, обуреваемый жаждой мщения за смерть Гайды, предлагает убить пленника и говорит:

Биберт отвечает:

И Тахир соглашается с доводами старшего товарища:

Во время этого диалога, пленный сван «к жерди был привязан, силясь понять, простят ли здесь его грехи». 

Буквально в двух строках выражены и его беспомощность, и страх, и ожидание своей участи. Человеку необходимо дать шанс, говорит Кязим, но при этом он не стоит на позиции непротивления злу насилием:

Свои самые сокровенные мысли Кязим Мечиев вкладывает в уста двух богатырей – балкарца, «пастуха и воина» Биберта, и свана, «могучего великана» Бесо.

Почти то же говорит Биберт:

По-настоящему сильный человек может и должен постоять за свой народ, за справедливость, но от него же Кязим ждет мудрости, милосердия и великодушия.

Совершенно потрясающа картина, когда приносят тела убитых пастуха Гайды и князя Чоны:

Эта деталь: «приволокли, уложили поодаль от Гайды» – красноречивее многих описаний. Да, беда одна: смерть. Но один навечно останется со своей славой, другой – со своим бесчестием:

И вот Чона окончил век свой вздорный.

Не достойно тело князя лежать рядом с телом пастуха.

Так говорит Кязим о Гайде, таким его и запомнили люди.

Вторая глава поэмы «Желтый кош» – гимн родной земле, гимн миру и труду, гимн жизни. (По своей камерности и прозрачности она перекликается с прозой Константина Чхеидзе, который описал свою поездку в Хуламо-Безенгийское ущелье накануне Первой мировой войны в книге «Страна Прометея»).

Я представляю, с каким удивлением, восторгом и восхищением слушали односельчане эту поэму Кязима! Ведь речь в ней о самых обыкновенных людях – соседях, друзьях, родственниках, которые вдруг предстали эпическими героями, благородными, отважными, мудрыми.

В контексте эпохи и событий 1916 года, когда «патриоты» всех мастей трубили о войне до победного конца, создание «Желтого коша» – явление уникальное.

5

«Почти все творчество поэта советского периода полно света», – писал Кайсын Кулиев во вступительном слове к «Избранному» Кязима. За этим «почти» скрывается самая тяжелая и трагическая страница в жизни балкарского народа и его великого поэта.

Невозможно представить, какой силой духа и поэтической мысли надо было обладать, чтобы написать в самом начале депортации стихотворение, призывающее народ к терпению, мужеству и вере в торжество справедливости.

Это стихотворение есть в переводах Г. Яропольского – «Завещание», И. Ляпина – «Выдержать!» и М. Синельникова – «Многострадальный мой народ».

Я не берусь судить о точности того или иного перевода, но интонационно, как мне представляется, ближе всех к оригиналу перевод М. Синельникова. Он менее декларативен, а потому более проникновенен. Приведу лишь несколько строф:

В этом стихотворении Кязима сконцентрировано сказано обо всем, о чем впоследствии, когда будут сняты запреты, начнут писать историки: о Сталине (не о Берии!), принимавшем решения, о бездействии местных властей и их корысти, о неправом суде, о небывалом в истории преступлении против целого народа. Но в этом же стихотворении Кязим Мечиев пишет, что «однажды выправят законы», «наветы отпадут». Он говорит об этом в самый страшный и тяжелый первый год депортации. Когда, казалось бы, сердца людей совершенно обоснованно и справедливо могли переполниться ненавистью и чувством мести, он обращается с призывом:

Как истинный поэт-пророк Кязим Мечиев знал будущее. Это его знание проистекало из веры в нравственные и этические идеалы народа, из знания глубинных основ национального характера балкарцев.

6

Тема творческого бессмертия осмысливается Мечиевым в стихотворении «Нагрянет смерть…» (перевод С. Липкина).

В переводе Н. Коржавина («Смерть») эта мысль звучит несколько иначе:

Если сравнить это стихотворение со знаменитым пушкинским «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…», то сразу обращает на себя внимание расстановка смысловых акцентов «бессмертия».

У Пушкина речь идет исключительно о бессмертии художника-творца. Здесь и оценка собственного творчества, и наставление будущим «пиитам»:

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я Свободу

И милость к падшим призывал.

Веленью божию, о Муза, будь послушна,

Обиды не страшась, не требуя венца,

Хвалу и клевету приемли равнодушно

И не оспоривай глупца.

Кязим не ограничивает бессмертие исключительно поэтической сферой. В его понимании, остается после смерти все, что создается человеком во имя людей. Искусство поэзии стоит для Кязима в одном ряду с мастерством кузнеца и плотника, зодчего и пастуха, воина-защитника и мудрого правителя.

Об этой особенности мировоззрения поэта писал Кайсын Кулиев в статье «Талант и мудрость» (1962 г.): «Меня каждый раз удивляет монолог Зодчего. Вот что сказано в нем о мастерах и мастерстве:

Образ Зодчего является как бы образом самого Мечиева». И далее К. Кулиев замечает: «Он, конечно, знал цену своему слову».

Безусловно, знал, но для него было одинаково важно слагать стихи и ковать железо:

Быть только поэтом – недостаточно. Эта фундаментальная и актуальная на все времена мысль воплотилась в жизни и творчестве Кязима Мечиева, и в этом – его исключительность.

«Нерукотворным памятником» поэту стала народная память, сохранившая и вернувшая к жизни многие творения Кязима, одарившая его бессмертием. Эта обратная связь говорит о безошибочном народном эстетическом чувстве, чувстве поэтического слова. Факт истории литературы, не имеющий аналогов.

7

В статье «Талант и мудрость» (1962) Кайсын Кулиев писал: «Через много лет я снова увидел аул Шики. Аул, где он родился и прожил более восьмидесяти лет, был пуст, полуразрушен. Кязим умер в Талды-Курганской области Казахстана. Прекрасные глаза великого поэта гор закрылись в далеких степях. А ему так хотелось лежать в благословенной земле отцов – под сенью родных гор!» В 1976 году во вступительной статье к «Избранному» о смерти Кязима будет сказано лишь одной строкой: «Умер Мечиев в 1944 году». Хрущевскую оттепель сменил брежневский застой с его абсурдными запретами и цензурой.

В том, что К. Кулиев указал дату ухода поэта неверно, – на тот момент ошибки не было. Бытовало несколько версий: одни указывали конец декабря 1944 года, другие – февраль-март 1945 года. Сам Кайсын в то время был на фронте, затем – в госпитале, и, видимо, опирался в дальнейшем на те источники информации, которые были доступны.

В начале 2000-х годов, в «Мемориале жертв репрессии балкарского народа», я обратил внимание на фотографию, где были запечатлены члены той самой делегации и несколько местных жителей-старожилов. Среди последних значился Бейсенбек Кошубаев. Увидев свою фамилию, я поначалу решил, что это опечатка. Но оказалось, ошибки нет. Это мой однофамилец-казах, ветеран войны. О той поездке рассказал поэт Абдуллах Бегиев в книге «Балкария: боль и гордость» (Нальчик, 2003 г.): «Один из местных жителей, Бейсенбек Кошубаев, рассказал, что запомнил день смерти Мечиева, потому что именно в марте он вернулся с фронта и его отец собирался делать курманлык по этому поводу. Уже был назначен день праздника, совпавший с днем его рождения. Но праздник не состоялся, потому что именно в этот день привезли (умершего 14 марта. – Дж. К.) Кязима. Человек этот показал свой паспорт, где датой рождения было указано 15 марта».

Бывают странные сближения!..

8